Крупинки

В рамках празднования Дня православной книги предлагаем вниманию читателей три рассказа писателя и публициста Владимира Николаевича Крупина.

Василиса

Многие годы бились учёные над созданием вечного двигателя, но ничего у них не получилось. Пришли к выводу: вечного двигателя быть не может. Но этим летом на берегу Чёрного моря я понял, что может. Зовут вечный двигатель Василисой.

Это девочка лет четырёх–пяти. Она приходила на пляж в сопровождении папы, мамы и двух бабушек. Шла босиком, бодро, не оглядываясь, не боясь никаких камешков, шишек, веточек и щепочек. Сопровождавшие её взрослые несли за ней всякие надувные круги, плотики, кольца, обручи — всего не запомнишь. Ходить шагом она не умела, срывалась на бег, убегала вперёд и бегом же возвращалась. Или бежала, или плавала. Никакой панамки, ни платка не признавала. Развевались, еле успевая за ней, её русые волосы, то мокрые, то сухие.

Взрослые на берегу занимали лежаки, на них перегружали плавсредства, а Василиса, схватив какой-нибудь спасательный круг, уже неслась в воду. За ней торопилась одна из бабушек. Мама садилась расписывать красками плоские камешки, отец ложился загорать, вторая бабушка набиралась сил, потому что вскоре сменяла первую, измученную выкрутасами внучки. Той быстро надоедал круг, и она требовала надувную лодочку, стремилась на ней подальше от берега. А как догнать? Бабушки не справлялись со скоростями Василисы, поэтому она постоянно требовала отца. Уж он-то с ней забавлялся: и подкидывал, и крутил в спасательном круге по воде. С ним было интереснее, чем с бабушками, но недолго. Опять он уходил валяться на солнышке. Василиса прибегала к нему и требовала: «Папа, извиняйся!» Он отмахивался. Она снова: «Папа, извиняйся!» — и так несколько раз.

— В чём извиняться? — наконец спрашивал отец.

— А ты рано из воды ушёл, извиняйся.

— И тебе было пора выходить.

— Я сама знаю, когда мне выходить. А ты извиняйся.

— Не буду, — говорил отец. — И тебе пора посидеть.

— Не хочу. А ты извиняйся. Пойдём в воду! — и обязательно вынуждала его с ней играть.

Надо сказать, что там же на песке у берега всегда сидел тихий, молчаливый, необычайно старательный мальчик Вася. Он приходил с мамой. Она укрывалась под тентом и вязала. Вася постоянно строил из мокрого песка дома, целые улицы, утыкал их веточками, будто это деревья. Такие его чудеса смывало море, когда поднимались волны. Он снова строил. Не купался. Просто вместе с мамой заходил в воду и недалеко от берега плескался. Построив город с улицами, площадями, он вытряхивал из пакета всякие фигурки людей, солдатиков, животных и заселял ими свой город. В нём дружно жили собачки и тигры, кошечки и крокодилы. И ещё были у него танки и один самолётик. Они размещались по краям.

Василиса, обегая свои владения, пробегала, конечно, и около Васи и бросала на него и на его песчаный город взгляд краткий, но внимательный. Ей было досадно, что мальчик её не замечает. И однажды, пробегая мимо него, она заскочила босыми ногами на его строительство. И что Вася? Он смиренно взялся за восстановление города, как будто пострадавшего после частичной бомбёжки. Василису задело, что её не приняли во внимание. Она нарезала пару кругов по берегу и снова протопала по улицам песчаного города. Но и тогда Вася смиренно взялся за исправление нанесённого урона. Василиса, вновь свершив кружение по пляжу, схватила поставленный Васей на камешек самолётик и побежала с ним. Тут уж мальчик кинулся за ней. Василиса, на бегу подхватив лебедя с надутыми крыльями, бросилась в воду, отгребла от берега и стала дразнить Васю: обмакивала в море самолётик, будто топила его. Бабушки её стыдили: отдай игрушку мальчику, но что ей до бабушек. Видно было, что самолётик очень дорог Васе, но он мужественно повернулся и ушёл к своему городочку, оставшемуся без защиты. А там уткнулся в колени мамы и горько зарыдал.

— Не сердись на неё, — утешала его мама, — она нечаянно.

— Нет, она нарочно!

Василиса вернулась к своим подчинённым, но не знала, что делать с самолётиком. И папа, и мама, и бабушки говорили: «Верни его мальчику и попроси прощения». Но девочка выдержала характер, самолётик не вернула, а отдала его одной из бабушек. Та сходила к Васиной маме и извинилась за внучку. Мама Васи рассказала ей: «Он без отца растёт. Отец погиб. Лётчик. Сбили над морем». Больше Василиса не пробегала мимо Васи, смотрела издали. А мальчик сам подошёл и сказал: «Давай вместе играть». Его так мама научила, а он её слушался. Василиса обрадовалась и всё-таки решила по-своему:

— Нет, лучше плавать.

— Я не умею, — признался Вася.

— Пойдём к моему папе, он быстро научит. А я тебе все круги отдам: я же так плаваю.

И она кинулась к своим плавсредствам и стала перетаскивать их к городочку мальчика, а он тут же принялся их возвращать. И они весело засмеялись. Папа Василисы, конечно, с радостью взялся за обучение нового друга дочери. И всё получилось: и учитель хороший, и ученик старательный. Мама Васи связала Василисе красивую белую шапочку, которая ей очень шла. Мама Василисы подарила маме Васи расписанные цветами плоские камешки, которые дети собирали вместе. И Василиса перестала без толку носиться по берегу: они с Васей строили новый город. Набрали камешки покрупнее и обнесли его каменной стеной. Василиса непрерывно щебетала, а Вася трудился молча. Вдруг сказал: «А чайки — это птичьи самолёты». На что девочка тут же отозвалась: «И ласточки похожи».

Так что же? Не получился вечный двигатель из Василисы? Очень даже получился. Но не из неё только, а из всех, кто тут был. Вечный двигатель — это любовь и дружба.

Царское сукно

Дедушка мой по маме, Семён Ефимович Смышляев, вернулся с Первой мировой войны Георгиевским кавалером. Долгие годы был лоцманом, водил плоты с вятским лесом по Вятке, Каме и Волге. В 1956-м дедушка похоронил жену, нашу бабушку Александру Андреевну, урождённую Толмачёву, и остался один. А в 1960-м, в начале года, приехал к нам (это сорок километров). Молчаливый был. Сидел сгорбясь у окна. Числа 10 марта вдруг спросил: «Варя, это ведь Саше скоро три года?» — «Нет, тятя, — ответила мама, — уже четыре». Он как-то даже вздрогнул: «Четыре?» — и засобирался домой. Как ни уговаривали, уехал. И 15 марта, день в день с бабушкой, ушёл в лучший мир.

От него осталась гимнастёрка, из которой мама наша, великая мастерица, сшила старшему своему сыну, моему брату Борису, аккуратный замечательный кителёчек. Борис его долго носил. Потом кителёк с его плеч перешёл на мои. Я его тоже носил, а за мной младший брат Михаил. Лет через пятьдесят я приехал к нему, и он повёз меня на свою дачу. Там с ребятами играл его внук Георгий.

— Видишь, во что одет?

— О, неужели?

Да, на внуке был всеми нами ношеный кителёчек, сшитый мамой на машинке «Зингер» из дедовской гимнастёрки. Вот что такое царское солдатское сукно! Показать бы его нынешним ворюгам-подрядчикам, наживающимся на смертях солдат, для которых чуть ли не из картона делали бронежилеты. Представляю одного из ворюг, как он раскаялся, вернул уворованные деньги, попросился быть рядовым солдатом.

— Это нереально, — говорят мне.

— Но как же благоразумный разбойник, как же народом любимая песня «Вдруг у разбойника лютого сердце Господь пробудил»?

— Так у разбойника, даже лютого, было сердце, а у этих, нынешних, вместо сердца пачка ассигнаций.

Все они со своими миллиардами мизинца моего дедушки не стоят.

Пушинка

Лето. День жаркий, тихий. Всё замерло. Душно, тяжело даже дышать. Ни один листочек ни у какого дерева не шевелится: ни у липы, ни у берёзы, ни у клёна. И осина недвижна, а ведь она даже при безветрии трепещет: ужасается тому, что именно на осине, по преданию, повесился Иуда. Но она-то, может, уже прощена. И в самом деле, она — дерево безгласное, ей не в чем каяться, а Иуда — человек.

Сижу у подъезда, в дом не хочется: там совсем задохнёшься. Замечаю под ногами крохотную пушинку. Совершенно невесомая в этом полнейшем безветрии, она непонятно отчего всё-таки шевелится. Тихонько передвигается, будто ищет постоянное место. Поднял голову. В неподвижном небе появляется вдруг крохотное облачко. Прямо небесная пушинка. Пригляделся. Она движется! Отважно так, к солнцу. Давай, миленькая, заслони его обжигающие лучи, дай отдохновение. А пушинка под ногами вдруг воспарила. Видимо, пожелала к небесной подружке. И мне захотелось вслед за ней. Но куда я, такой тяжёлый? Мне уже даже и не подпрыгнуть. Вот когда освобожусь от тела, вот тогда, может быть, получится.